«Кто на каком языке думает, тот к тому народу и принадлежит»

Владимир Иванович Даль — один из немногих пока еще «несвергнутых» с искусственного пьедестала современной науки ученых — мыслитель, педагог, страстный собиратель и охранитель старины. Его жизнь и подвижническая деятельность до сих являются удивительным примером служения своему Отечеству, отдаче ему всего своего таланта, душевных сил и титанического, подчас неподъемного труда.
В.И.Даль родился 10 ноября 1801 г. в Лугани в семье врача, датчанина по происхождению. Получив хорошее домашнее образование, с 1814 по 1819 гг. он учился в морском кадетском корпусе в Петербурге, а затем служил некоторое время на Черноморском флоте. Во время учебного плавания в 1817 г. он посетил Данию, о чем позднее скажет так: «Ступив на берег Дании, я на первых же порах окончательно убедился, что отечество мое Россия, что нет у меня ничего общего с отчизною моих предков»[i]. Первым большим увлечением и любимым занятием Даля была медицина. Он учился этому мастерству в Дерптском университете, где в 1829 г. защитил диссертацию по хирургии черепа и глаз и получил степень доктора медицины. Позднее Даля направляют в качестве врача в действующую армию, и он участвует в походе русских войск на Балканах. Его дочь, Е.В.Даль, позднее очень точно передаст внутреннее устремление молодого Даля, для которого военная карьера не была главной целью. Описывая события 1828 г., она замечала: «Между тем русский язык все более и более приковывал его к себе. Давно образовалась в нем привычка записывать пословицы или слова, которые он в первый раз слышит. Теперь он серьезно взглянул на эти записи и решил: передать со временем их какому-нибудь составителю словаря или академии.
К такому решению отец пришел по следующему случаю, в котором он, вовсе не суеверный, ясно увидел перст Божий: его верблюд [речь идет о Турецкой войне. — О.Н.] пропадал одиннадцать суток; и вернувшись на двенадцатый день, оказался никем не развьюченным: все рукописи отца были целы.
Рассказывая об этом, отец сознавался, что с возвращением верблюда он обрадовался своим рукописям, как чему-то родному и с этой поры начал особенно дорожить ими» [ii].