Формально-грамматическое направление и его основные идеи

Изучение языка памятников деловой письменности нашло широкое отражение в традиционной области лингвистики — исторической грамматике. Классические труды советских ученых, младшего поколения дореволюционной школы отечественной науки, сумели переместить акцент с модных в 1920–1930-е годы социологизаторских исследований и борьбы теорий в исконно русскую область. Еще работы Е. С. Истриной «Синтаксические явления Синодального списка 1 Новгородской летописи» [Истрина 1923], С. П. Обнорского по именному склонению в русском языке [Обнорский 1927; 1931], а также его монографии «Очерки из истории русского языка старшего периода» [Обнорский 1946] и «Очерки по морфологии русского глагола» [Обнорский 1953] во многом подтвердили актуальность исследования грамматической структуры русского языка и необходимость привлечения фактов рукописных источников разнообразного содержания для создания целостной картины языкового развития в Древней Руси и в более поздний период.

Их последователи не раз поднимали вопрос о причинах, движущих силах эволюции грамматической системы русского языка [Кузнецов 1959]. «Что же касается развития морфологического строя, — писал П. С. Кузнецов, — то основные явления, свидетельствующие о его преобразовании в направлении к той системе форм, которая характеризует современный русский язык, отражаются в памятниках XIII века» [там же: 5], — таков был один из выводов ученого, относившего историческую морфологию к одной из перспективных областей лингвистики.

Талантливый русский ученый проф. МГУ Г. А. Хабургаев, посвятивший истории русского языка немало трудов, в своем фундаментальном исследовании «Очерки исторической морфологии русского языка» [Хабургаев 1990] сделал ряд интересных замечаний, каксающихся и предмета нашего внимания. Он считал целесообразным рассматривать эволюцию морфологического строя языка «как средства повседневного (живого) общения…» [там же: 3], при этом отдавая предпочтение не истории развития форм книжно-литературного языка, а диалектным формам. Автор говорит и о развитии делового языка. Он полагает, что в XVII веке его нормы «не совпадали с тогдашним московским узусом, т. е. как нормы, сложившиеся не позднее середины XVI в., стремились оставаться стабильными, не следующими за непрерывными изменениями языка на уровне системы и даже узуса…» [там же: 28]. Важно, что Г. А. Хабургаев не предъявляет к письменному источнику, фиксировавшему речь прошлых времен, оценки современной системы текста. Глубокий знаток рукописей, территориальных диалектов, географии русского языка, он делает существенное замечание: «…письменный монологический текст… противопоставлен «живой» речи своего времени не только ориентацией на традиционные нормы, … но и в плане самого коммуникативно-функционального типа, определяющего нетождественный набор грамматических категорий и форм в речи письменно-монологической (с которой имеет дело историк языка, опирающийся на письменные памятники как основной источник исследования) и устно-диалогической, историю которой он реконструирует, если верить его декларациям, несомненно, соответствующим субъективным намерениям» [там же: 30–31].