Аналитическое понятие истины

Алан Уайт начинает свою известную книжку "Истина" с замечания: "Что такое истина?" (" What is truth ?") и "Что является истинным?" (" What is the truth ?" — два совершенно разных вопроса. Второй — вопрос о том, какие именно вещи являются истинными; первый — о том, что значит сказать, что они истинны[1] .
Этот подход развивали Николас Решер, предложивший различать истину как дефиницию и истину как критерий[2] (сама идея, в свою очередь, в аналитической традиции восходит к Айеру[3] ), Родрик Чизом[4] и другие. Когда мы рассматривали представления Витгенштейна, Тарского, Дэвидсона и Даммита, мы обсуждали второй вопрос. Теперь наш вопрос здесь — первый: "Что такое истина?" Его можно принять за вопрос о нашем обычном понятии истины; или, если таких понятий у нас несколько — как это, по всей вероятности, обстоит с нами на самом деле — то это вопрос, в существующем контексте, по меньшей мере об одном из этих понятий: семантическом. Это тривиально справедливо для концепции значения как условий истинности, но не только для нее, а также и для более широких эпистемологических контекстов. По выражению Майкла Девитта, семантическое понятие истины "занимает нас ровно постольку, поскольку оно играет роль в нашей лучшей теории мира"[5] ; точнее говоря, это регулятив нашей когнитивной деятельности.
Мы можем охарактеризовать последнюю, поддержав более или менее общепринятый как в современной аналитической философии, так и в эпистемологии тезис о том, что знание — это истинное обоснованное убеждение ( true justified belief ). В таком случае мы сможем дать следующее определение истины: