Памятник Н. В. Гоголю на Никитском бульваре в Москве.

Н.А. Андрееву удалось соединить конструктивную ясность форм с изломанными линиями и заостренным силуэтом общей композиции. Это обусловило яркую характерность и необычность монументального образа.
Скульптор изобразил Гоголя в последний, трагический период жизни, когда писатель окончательно утратил веру в себя и в свое творчество. Памятник проникнут осознанием внутреннего надлома и драматизма творческих исканий писателя. Подойдя вплотную, можно увидеть его сумрачное, болезненное лицо, на котором едва заметна грустно-извиняющаяся улыбка. Андреевский образ Гоголя был воспринят интеллигенцией как воплощение трагедии творческой личности, он был созвучен душевным настроениям многих мастеров русской культуры на переломе двух веков.
Памятник Гоголю – произведение большого таланта, и одно из лучших творений в истории отечественной монументальной скульптуры.
Однако появление в Москве нового памятника отнюдь не вызвало всеобщего восторга. В правой, промонархической печати в адрес скульптора раздавались многочисленные упреки в его непатриотичности, в том, что он исказил образ великого писателя, который столь дорог истинно русским людям. Раздражение было чрезвычайно велико: раздавались возгласы, что работу Андреева «нужно взорвать, уничтожить… тогда, по крайней мере, когда-нибудь, кто-нибудь воздвигнет достойное и Гоголя и Москвы». Мнение многих недовольных выразил, как это ни странно, Василий Розанов, парадоксалист, мыслитель на свою особь и противник тривиальных суждений. В статье «Отчего не удался памятник Гоголю» его собеседник заявляет: «Памятник не годится … он поставлен не великому человеку, а какому-то больному существу, до которого нам нет дела». Розанов развивает эту мысль: «Памятник ставится «всему» в человеке, ставится «целому» человека и творца. Это — непременно. <…> Но тут идея памятника столкнулась с фактом в человеке: «конец» Гоголя есть сожжение 2-го тома «Мертвых душ», безумие и смерть. Андреев волей-неволей взялся за это, и его Гоголь с упреком, недоумением и негодованием смотрит на толпу у своего подножия,— готовый бросить в печь свои творения...