Стилистические особенности прозы И. С. Шмелева и Б. Акунина

Стилистические особенности прозы И. С. Шмелева и Б. Акунина

имеют общую особенность: оба писателя восстанавливают реальность ушедшей эпохи, будь то семья московского капиталиста с купеческим укладом или громкие преступления и загадочные события конца XIX века.

И. С. Шмелев в эмиграции, как и многие другие писатели-эмигранты, например, Бунин с его знаменитыми «Антоновскими яблоками», пытался поймать дух навсегда ушедшего времени, запечатлеть ушедшую дореволюционную Россию, идеализированную в воспоминаниях. Ностальгией по прошлому веет от «Господнего лета». Отсюда глубоко народное, даже простонародное начало, тяга к нравственным ценностям, вера в высшую справедливость в эмигрантской прозе И. С. Шмелева..

У Б. Акунина, опиравшегося, на стилистику И. С. Шмелева, также налицо романтизация конца XIX века. Ретродетектив, элитарный детектив, исторический детектив – как только не называют прозу Б. Акунина. И очень часто присутствуют наряду с восхищением реконструкции эпохи обвинения в лакировке действительности. Однако эта «лакировка действительности» и у И. С. Шмелева, и у Б. Акунина имеет общие корни.

Оба писателя в ностальгической романтизации эпохи уходят от вопроса социальных потрясений и негативных тенденций, которые, конечно же, имеют место в любой исторический период. И у И. С. Шмелева, и у Б. Акунина получается некий «золотой век».

Интересно, что у И. С. Шмелева в «Господнем лете» этот «золотой век» проявляется не только в идеализации взаимоотношений между хозяевами и работниками, но и в лакировке суровой правды его личной жизни. Легко заметить, что не только в «Господнем лете», но и вообще в детских впечатлениях особое место занимает его отец Сергей Иванович, которому писатель посвящает самые проникновенные, поэтические строки. Собственную мать Шмелев упоминает в автобиографических книгах изредка и словно бы неохотно. Лишь отраженно, из других источников, узнаем мы о драме, с ней связанной, о детских страданиях, оставивших в душе незарубцевавшуюся рану. Так, В. Н. Муромцева-Бунина отмечает в дневнике от 16 февраля 1929 года: «Шмелев рассказывал, как его пороли, веник превращался в мелкие кусочки. О матери он писать не может, а об отце – бесконечно».[1] Таким образом, И. С. Шмелев просто умалчивает о негативе, о собственной детской трагедии, рисуя перед нами идеал «розово-золотого, голубого» детства и потерянной России.