Аристотель

Учение Аристотеля о материи можно рассмотреть с точки зрения материи как субстанции и материи как первоначала, однако, нужно заметить, что эти аспекты в его трудах во многих случаях очень тесно связаны.

О материи как первоначале Аристотель говорит не столь много, как о материи как субстанции, однако имеющиеся фразы прямо указывают на то, что он считал материю «первичным субстратом»[1] каждой вещи, то есть тем, из чего произошла любая вещь, а, следовательно, и всё существующее. Материя – нечто лежащее в основе, субъект; она является, по Аристотелю, одним из четырёх значений так называемой «первой причины» (знание которой даёт нам право говорить, что мы знаем что-то в каждом конкретном случае), наряду с сущностью бытия вещи, тем, откуда берёт начало движение, и причиной этого движения[2].

Таким образом, Аристотель говорит, что материя – это то, из чего произошло всё существующее. Однако, хотя очевидно, что он придерживается именно такого мнения, всё же он сам указывает в связи с последним на некоторое возникающее противоречие. Так, рассуждая о возникновении и уничтожении[3], Аристотель говорит, что в одном смысле материя им подвержена, в другом – нет. С одной стороны, материя не может им подвергнуться, так как она – нечто первичное, из чего всё произошло, следовательно, при собственном возникновении материя должна была бы произойти из самой себя, то есть из материи, что уже предполагает наличие материи перед её возникновением, что невозможно; кроме того, если рассматривать материю как возможность приобретения формы, то ей необходимо быть неисчезающей и невозникающей. С другой стороны, Аристотель пишет, что, если рассматривать материю как то, в чём заключена лишённость, то она уничтожается сама по себе. Таким образом, здесь налицо противоречие: материя не может и быть подверженной возникновению и уничтожению, и одновременно им подверженной не быть. Следовательно, раз Аристотель сам указывает на это противоречие, то его взгляды на материю как на нечто первичное можно определить как суждение, которому он отдавал наибольшее предпочтение, но не как его строгое убеждение, которое он считал неоспоримой истиной.