Семантика и структура рассказов об Олеге и Ольге в «Повести временных лет»

В исследованиях последних лет, посвященных «Повести временных лет» (далее – ПВЛ), в противоположность доминировавшему в отечественной медиевистике со времен А. А. Шахматова текстологическому подходу (исходящему из понимания ПВЛ как свода, компиляции различных, прежде всего летописных, текстов), высказывается мнение, что ПВЛ – целостное произведения, обладающее единой структурой и содержащее инвариантные мотивы и образы[i].
В. Я. Петрухин даже склонен рассматривать композицию повествования начальной части «Повести временных лет» как подражание библейским книгам Бытия и Исхода: «<...> принципы построения своей истории оставались библейскими: славяне расселялись среди 70 языков, продолжая традицию Священного писания, и достигли центра будущей Русской земли — Среднего Поднепровья, Киева <...>. Вводная космографическая часть «Повести временных лет» завершается рассказом об избавлении славян (племени полян) от хазарской дани и власти русских князей над хазарами, подобно тому, как «погибоша еюптяне от Моисея, а первое быша работающе им». Таким образом, обретение полянами своей земли в Среднем Поднепровье и утверждение там власти русских князей сопоставлялось с избавлением избранного народа от египетского плена и обретением земли обетованной — будущей христианской Руси <...>. <....>...Композиция Повести временных лет <...> воспроизводит традиционное деление библейских книг на Пятикнижие Моисеево (в частности, сюжеты Бытия и Исхода) и «исторические» книги (Иисуса Навина, Судей, Руфь, 1—4 Царств). Пафос «пророческих» книг передается летописцем в поучениях о «казнях Божиих», обличением «двоеверия» и т. п.»[ii]. Можно оспаривать утверждение о строгом соответствии структуры Ветхого Завета и «Повести временных лет» и отдельные толкования. В частности, мне трудно принять мнение исследователя, который, настаивая на религиозном смысле заглавия ПВЛ и лексемы «повесть / повести» в составе заглавия ПВЛ, утверждает, что «книги «Царств» именовались в русской средневековой традиции повестными». При этом он ссылается на «Смиреннаго инока Фомы слово похвалное о благоверном великом князи Борисе Александровиче»[iii]. Но на самом деле в этом тексте книги Царств именуются повестными по характеру структуры, дискурса, в противоположность посланиям: «аще ли хочеши посланий чести, то апостольскыи книги имаши; и аще ли хощеши повестныхъ книгъ, то почти Царства?»[iv]. Из этого упоминания отнюдь не следует, что книги Царств было принято именовать повестными. Очевидно лишь, что для инока Фомы они относились к «повестным книгам». Добавлю пример – правда, значительно более поздний (начало XVII в.). Это фрагмент Плача о пленении и о конечном разорении Московского государства: «И ни едина кънига богословецъ, ниже жития святыхъ, и ни фолософския, ни царьственныя книги, ни гранографы, ни историки, ни прочия повестныя къниги не произънесоша намъ таковаго наказания ни на едину монархию, ниже на царьства и княжения, еже случися над превысочайшею Росъсиею!»[v]. Очевидно, что «повестными книгами» здесь названы самые разные произведения нарративной, повествовательной структуры – в том числе и безусловно не входящие в состав Священного Писания – жития, хронографы, исторические сочинения.