Поэма А.С.Пушкина «Медный всадник» и ее проекция на литературу ХХ в. Опыт сравнительно-исторического исследования

Монография А.Б.Перзеке[1] обращена к углубленному исследованию художественного мира поэмы «Медный всадник», выразившейся в ней авторской концепции индивидуального, национально-исторического и всемирного бытия, которая представлена в масштабной перспективе и соотнесена с литературным сознанием первой трети ХХ в.
Исследование подразделяется на две большие части: в первой последовательно рассмотрены ключевые составляющие пушкинской модели мира, запечатлевшиеся в поэме, а во второй прослеживаются пути ««прорастания» художественной системы «Медного всадника» в культуру России ХХ века» (С.21), что нашло отражение в произведениях А.Блока, Е.Замятина, М.Булгакова, Ю.Олеши и др.
Как показывает исследователь, в мифопоэтической форме, «на языке космогонии и эсхатологии» (С.24) в произведении «воплощена пушкинская историософия и художественно сформулирован… российский миф, выступающий преломлением в национальной судьбе базовых мировых универсалий» (С.30). Опираясь на труды предшественников и восполняя существующие лакуны в исследовании данного текста, А.Б.Перзеке воссоздает пушкинскую модель космогонии, реализованную уже начиная со Вступления к поэме, где «выведена картина начального времени, которое предшествовало творению» (С.31) и «вместо самого деяния изображен замысел деяния» (С.32); где «этапы деяния творца выпадают из повествования и как бы уходят в фигуру умолчания» (С.33), вследствие чего рефлексия о «революционном катастрофическом времени» (С.34) наполняет собой «глубокий трагический подтекст» (С.35) и приобретает расширительный, надысторический смысл.
В соотношении Вступления с двумя основными частями поэмы выявляются «столкновение идеального и реального» (С.48) измерений, а также взаимодействие утопической и антиутопической жанровых структур, что представляется весьма продуктивной научной находкой А.Б.Перзеке. Успешно применяя известные идеи Г.Гюнтера об утопиях города и сада[2], ученый полагает, что авторское художественное сознание оказывается в поэме «перед лицом осуществляемых утопических замыслов государственного масштаба» (С.40). В экспозиционном изображении города обнаруживаются признаки утопического урбанистического пейзажа, причем, как считает А.Б.Перзеке, поэт намеренно «не упоминает церкви, хотя в реальности они существовали, включая стоящий рядом с «площадью Петровой» Исаакиевский собор. Он не дает какого-либо намека на христианские начала в жизни города, хотя в действительности, несмотря на его западные формы и дух, они были ярко выражены» (С.61). При этом излишне категоричным выглядит предлагаемое в монографии сведение смысла знаменитого «Люблю»-фрагмента Вступления («Люблю тебя, Петра творенье…») лишь к литературной условности, к «творческому приему, заключающемуся в моделировании поэтом определенного типа отношения к городу» (С.48) и не вытекающему из непосредственного личностного мироощущения художника.