Больно жить. О прозе Олега Павлова

Олегу Павлову — писателю тридцатилетнему — "не досталось" большой судьбы. Ни прямо о себе заявляющих ужасов недавней истории с ее лагерями, противостояниями, чудовищными развороченными судьбами людей, идейно и грубо перепаханным социальным полем и одновременно — с грандиозным воодушевлением строителей "новой жизни". Его поколение кумиром выставило Виктора Пелевина, с ненавистным отношением к понятию "реальность", с его пафосом, с радостью уловленным критикой, — "отождестви себя с Пустотой (пустотой), пойми, что окружающий мир пакостен, иллюзорен и не имеет к тебе ни малейшего касательства, — и ты свободен". Так ли критики прочитали Пелевина или не так, важно одно: дурная современность породила человека, который "подлинному соитию с жизнью предпочитает подмену". Мало того, и оправдания такой подмене, как правило, находят не только в дне нынешней литературы , но и в литературе традиционной, классической. Антиномичное мышление пишущих историю нынешней литературы, естественно, рядом с "реальностью" выставляет народ и народность. И это очень характерно. В каждую эпоху , народность, по словам другого критика, "мыслится совершенно особым образом": если раньше народным полагали Чехова, если в советскую эпоху была в цене "народность генетическая", то теперь по его же утверждению "настало время народности мнимой, но не поддельной, когда писатель только делает вид, что он из народа и для народа". Писатель создает свой народ (или "народец"). Но такие писатели непременно создадут и "собственную живопись, и иногда науку, религию, музыку, сами становясь целым народом". Речь шла о Л.Петрушевской, но, собственно, попытка критика сделать "всеобъемлющий вывод" вполне оправдана, ибо именно любителей создавать "свой народец" и даже "свою религию" сегодня множество. В это большое и часто пустое множество Олег Павлов не входит — попросту не умещается со своим писательским миром, в котором все всерьез, в котором есть большая тема, в котором совершенно отчетливо присутсвует трагедийная красота.